Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Инфанта

Игра в бисер




Понятие “Игра в бисер” возникло в одноименном романе Германа Гессе, как реакция на состояние интеллектуально-эстетической сферы культуры в изменившемся мире, как ее вероятное направление в дальнейшем.

Игра в бисер – игра всеми ценностями культуры, и, хотя в романе не указываются четкие правила Игры, все же напрашивается аналогия с метатекстом, который возникает по поводу других, исходных, текстов, как реакция на них, и, не дополняя, не интерпретируя, доводит прозвучавшие понятия до высшей степени теоретической абстракции, выявляющей глубинную связь между предметами, которые могут относиться к различным областям знания.

Процесс Игры в бисер предполагает сосредоточенность, вдумчивость, созерцание и медитацию, что становится сродни богослужению, но без религиозной подоплеки.

Природе также не чужда неутилитарная игровая деятельность. Как и в случае “культурологической” Игры в бисер у созерцающего Игру природы возникают схожие реакции: духовное наслаждение, осознание себя частью мира, который открылся как гармоничный и познаваемый, лишенный хаоса, в котором четко просматривается определенная логика.

Осмысленное созерцание природы невольно ведет к состоянию особого рода веселости, что есть и неотъемлемое качество Игры в бисер по Гессе. Эта веселость есть “не баловство, не самодовольство, она есть высшее знание и любовь, она есть принятие всей действительности, бодрствование на краю всех пропастей и бездн, она есть доблесть святых рыцарей”.
Инфанта

"Пойду плясать..."



Пойду плясать,
Руки белые назад,
Голубые наперед,
Никто замуж не берет

Эти строчки непосредственно к Богу Шива отношения, казалось бы, не имеют. Но в приведенной выше частушке (взято у: ok_babushka.livejournal), рожденной на Вологодской земле, ощутимо присутствуют отголоски шиваизма.
Откуда бы на Вологодчине, родине Деда Мороза и где “резной палисад”, такой необычный по экспрессии образ, экзотичный и с потаенным смыслом?
В своем знаменитом труде “Поэтические воззрения славян на природу” Александр Афанасьев дает этому объяснение, причем источник танцующего образа с Вологодчины, восходящего якобы к Богу Шива, Афанасьев видит не в индуистской мифологии, а в гораздо более древних временах.
“Большая часть мифических представлений индоевропейских народов восходит к отдаленному времени ариев; выделяясь из общей массы родоначального племени и расселяясь по дальним землям, народы вместе с выработанным словом, уносили с собой и самые воззрения и верования. Отсюда понятно, почему предания, суеверия и обломки старины необходимо изучать сравнительно. Как отдельные выражения, так и целые сказания и самые обряды не везде испытывают одну судьбу: искаженные у одного народа, они иногда во всей свежести сберегаются у другого; разрозненные их части, уцелевшие в разных местах, будучи сведены вместе, очень часто поясняют друг друга и безо всякого усилия сливаются в одно целое” (А. Афанасьев, “Поэтические воззрения славян на природу”)
Так, совпадающие мифологические представления (или их отголоски) ушедших на далекий север народов и возникшие на индийской почве после выделения индусов из общеарийской семьи  (сказания о Боге Шива, Вишну и т.д.) имеют один источник – общеарийский.
“Постепенность, с которой разветвлялись индевропейские племена, … указывая на бОльшую или меньшую близость родства между различными народами и их языками, она в то же время может до известной степени руководить при решении вопроса об относительной давности народных сказаний: сформировались ли они на почве арийской, или в какой-нибудь главной племенной ветви, до разделения ее на новые отрасли, или, наконец, образовались в одной из этих последних?” (А. Афанасьев, там же)
Соответственно, если народное сказание сформировалось на арийской почве, то оно, согласно Афанасьеву, удерживает повсюду более или менее тождественные черты, не только в основе, но и в самой обстановке, как здесь, в частушке, многорукий танцующий образ совпадает с индуистским  образом Бога Шивы в одной из своих ипостасей. Причем две руки в частушке – голубые, как часто бывает на популярных изображениях этого бога в Индии, что связано с легендой: для получения напитка бессмертия боги взбивали океан, Шива же при этом проглотил страшный яд калакуту, который предполагает использовать для разрушения мира, чтобы создать новый, и стал… синего (голубого) цвета.
Тождественность мифологических образов вполне ожидаема у следующей выделенной арийской ветви: “Славяне прежде, нежели явились в истории как самобытное обособившееся племя, жили единою нераздельною жизнию с литовцами, славяно-литовское племя выделилось из общего потока германо-славяно-литовской народности, а эта последняя составляет особо отделившуюся ветвь ариев. Итак, хотя славяне и состоят в родстве со всеми индоевропейскими народами, но ближайшие кровные узы соединяют их с племенами немецкими и литовскими”. (А. Афанасьев, там же)
Что же есть первооснова мифологических образов?
“Свидетельства, сохраненные гимнами Вед, осветили запутанный лабиринт мифических представлений и дали путеводные нити, с помощью которых удалось проникнуть в его таинственные переходы”. (А. Афанасьев, там же)
В этой связи Афанасьев приводит цитату из исследования Макса Мюллера (немецкий и английский филолог, специалист по индологии и мифологии): “Так называемая индусская мифология имеет мало или вовсе не имеет значения для сравнительных исследований. Все сказания о Шиве, Вишну, Магадеве и пр. – позднего происхождения: они возникли уже на индийской почве (т.е. уже после выделения индусов из общеарийской семьи). Но между тем, … в Ведах сохранился целый мир первобытной, естественной и удобопонятной мифологии. Мифология Вед для сравнительной мифологии имеет то же самое значение, как санскрит – для сравнительной грамматики ”. (М. Мюллер)
Женщина с сосудами

На острове Буяне...


Птица Сирин


Шамбала и Чаша Святого Грааля – две мистические точки на востоке и западе, привлекающие в зависимости от наклонностей и личных предпочтений жителей промежуточных северных равнин, как источники тайных знаний, целительной силы и энергии. Устремляются равнинные жители – кто на запад, а кто на восток, иногда погибая, словно мотыльки, обманутые ярким светом.
Увлеченные таинственными названиями, заранее уже внутренне, по разным причинам, снявшись с родных мест, они рвутся прочь… от  острова Буяна, раскинувшегося хотя и не в легкодоступной, но близи.
А остров Буян лежит себе в необъятной шири, самодостаточный. Пульсирует словно солнце, и словно лучи от солнца рождаются из его тела поэтические образы и чудодейственные заговоры.



Collapse )
Das Mittelalter

Явление святой Хедвиг





Автор нижеследующего рассказа - КЛАБУНД (настоящее имя - Альфред Геншке; 1890, Кросно-Оджаньск, Польша - 1928, Давос, Швейцария) - немецкий лирик, романист, драматург, переводчик японской и персидской поэзии. Для его поэзии, как и для прозы, характерна страсть к эксперименту, сочетающаяся с даром понимания чужой литературной традиции, использование в своем творчестве мотивов иноязычной литературы.

В  рассказе "Явление святой Хедвиг" набожный монах внезапно обнаруживает в себе то, что расценивается им как дьявольское наваждение, оскорбительный вызов благочестию. Но бессмысленно бороться с тем, что древнее культуры...


В одной городской библиотеке хранится старинный фолиант, обтянутый свиной кожей, содержание которого гораздо менее любопытно, чем художественное оформление. Переплетчик, уничтоживший немало старинных манускриптов, не подозревая об их ценности, использовал эти манускрипты для изготовления некоторых деталей, необходимых в работе. Он и эту книгу лишил множества страниц, дабы сэкономить свиную кожу.
Но рукопись, созданную одним монахом, все же еще можно прочесть. Особенно интересны отдельные места из посланий апостолов Петра и Павла, чьи портреты, выдержанные в золотистых, голубых и красных тонах, были искусно вплетены в заглавные буквы.

Прежде всего, в портретах святых пленяла их телесная красота, которой они - что удивительно для апостолов - были наделены с избытком. Присмотревшись внимательно, можно прийти к поразительному открытию - лики посланников Бога несли на себе странную печать женской миловидности и нежности: на вытянутых аскетичных, стилизованных телах святых шаловливо, как цветки лилий на стебельках, раскачивались две чудные девичьи головки. А вот и другое открытие: изображение апостолов есть не что иное как портреты одной и той же девушки.

В середине XV века в здешнем францискианском монастыре жил набожный и ученый брат Теодор. Ему было всего двадцать девять лет, но ученость его была столь велика, что имя его было всегда на устах не только жителей этого города, но и округи. Поэтому и поручил ему настоятель монастыря выполнить рукописную копию библии, которой монастырю так не хватало.
Теодор с усердием принялся за работу. Тонким и острым пером он написал Евангелие от Матфея, потом от Марка, Луки, Иоанна, но когда через несколько месяцев он перешел к посланиям апостолов Петра и Павла (а между тем наступила весна), он почувствовал тревогу, работа застопорилась и продвигалась с большим трудом, медленно, подобно ленивому ручью.
Сквозь зарешеченные окна кельи его взгляд вместе с птицами отрешенно улетал в ясное серебристое небо, а губы, хотя и шептали молитвы, казалось, были готовы с упоением запеть мирские, весенне-греховные песни.

Однажды, когда Теодор намеревался вывести изысканную "П" апостола Павла, он перевел свой тоскующий взгляд на решетку - и испугался.Так как увидел Марю - самую красивую девушку города, дочь моряка, весело шагающую в утреннем солнце. Марю, из-за которой моряки и солдаты всаживали друг другу с проклятиями ножи под ребра, и все же ни один из них не мог похвастать ее благосклонностью.
Молодой клирик поднялся со скамьи и стал беспокойно ходить по узкой и темной келье. Однажды он уже встречал Марю в переулке, и сейчас - так ему во всяком случае показалось - ее глаза, темные проворные глаза, как гусеницы карабкались по монастырской стене, будто что-то искали. Или кого-то...
Кровь прилила к бледному, аскетичному лицу францискианца. А если то, что искали глаза Мари, был он?! Возмущенный, он отогнал прочь греховную мысль, но она настойчиво возвращалась. Монах пал в молитве на колени и обратился к Божьей матери, и она явилась ему. Правда, ее лик сиял, как лик Мари и соблазнительно смеялся.
Вздохнув, Теодор поднялся и принялся за работу. Но когда он заключил в заглавную букву серебристо-голубого с красным апостола Павла, из голубой рясы святого ему приветливо кивнуло лицо Мари.
Брат Теодор молился всю ночь напролет, - но ночь была так чувственно тепла, какими бывают иногда весенние ночи, в которых уже робко трепещет лето. И в молитву с силой вторглось воспоминание о Маре, ее походке, ее тонких руках. Никогда в его сознании так настойчиво и отчетливо не возникала женщина. Он решил - ему послано искушение дьявола в образе Мари, маленькой дочери моряка. Не решится ли в этом искушении его судьба? Он не хотел сдаваться, он боролся... Неделю. Четырнадцать дней...И каждый день мимо монастыря проходила Маря, и ее темные глаза, как гусеницы, проворно карабкались по стене монастыря и искали что-то. Или кого-то...
Чтобы ускользнуть от нее, он попросил настоятеля отправить его с проповедью по деревням. Наконец, поздним вечером, разбитый, уставший душой и телом, он возвратился в монастырь. Прошло еще две недели, но в его душе по- прежнему сиял образ Мари. Однажды он шел между ивами по прибрежным лугам, недалеко от города. Вдруг...Он вздрогнул. Перед ним из мокрого тумана вырастало видение. Это была Маря. Он хотел бежать, но видение крепко держало его. Он хотел осенить себя крестом, но оно уничтожило крест...И тогда Теодор безвольно скользнул в его руки.
"Вот как бывает с монахами, - писал летописец, - которые хоть раз оступились. И если сначала это были кроткие домашние и монастырские животные, то потом они превращаются в диких львов."
Однажды ночью брат Теодор даже отважился пробраться в сад у дома Мари. Они стояли под липой, нежно обнявшись, когда появился месяц, а с ним толпа бегущих от дома, кричащих и жестикулирующих людей. Давно в головы родителей Мари закралось подозрение. Люди хотели навалиться с дубинками и палками на святого любовника, у которого от страха сердце ушло в пятки. И тогда выступила вперед Маря и крикнула, как могут кричать лишь воодушевленные священным гневом люди: "Падайте на колени и молитесь - мне явилась святая Хедвиг." И все пали ниц (глупость всегда нуждается в энергичной команде, чтобы тотчас ей повиноваться), а ряса удаляющегося в серых сумерках францискианца действительно была подобна женскому платью (никому не могло прийти в голову, что возлюбленным Мари будет монах). И он издали поднял руку и благословил ее.
С тех пор святая Хедвиг стала являться Маре чаще и более откровенно.
Женщина с сосудами

Весы золотые


Ахилл                                                                                                 Паллада



Зевс распростер, промыслитель, весы золотые; на них он
Бросил два жребия Смерти, в сон погружающей долгий:
Жребий один Ахиллеса, другой - Приамова сына.
Взял посредине и поднял: поникнул Гектора жребий,
Тяжкий к Аиду упал: Аполлон от него удалился.
Сыну ж Пелея с сияющим взором явилась Паллада,
Близко пришла и к нему провещала крылатые речи:
"Ныне,надеюсь, любимец богов, Ахиллес благородный,
Славу великую мы принесем на суда мирмидонян..."

Гомер "Илиада"

Перевод Н.И. Гнедича
Богиня Маат

"У меня был Ка..."

Так начинается повесть Велимира Хлебникова "Ка": "У меня был Ка; в дни Белого Китая Ева, с воздушного шара Андрэ сойдя в снега и слыша голос "иди!", оставив в эскимосских снегах следы босых ног, - надейтесь! - удивилась бы, услышав это слово. Но народ Маср знал его тысячи лет назад. И он не был неправ, когда делил душу на Ка, Ху и Ба. Ху и Ба - слава, добрая или худая, о человеке. А Ка - это тень души, ее двойник, посланник при тех людях, что снятся храпящему господину. Ему нет застав во времени; Ка ходит из снов в сны, пересекает время и достигает бронзы (бронзы времен)..."
Ка в египетской мифологии - один из элементов, составляющих человеческую сущность. Ка есть жизненная сила человека, а также его двойник, его второе "Я", рождающееся вместе с человеком и физически функционирующее с ним как при жизни (определяя его судьбу), так и после смерти.
Этот образ двойника человека, обладая способностью легко пересекать границы времени, делает повесть Хлебникова точкой схождения разных ситуаций и судеб (с главной привязкой к египетским богам), так что объемный звук земной жизни гулом раздается в небольшой повести.
"Ка был боек, миловиден, смугол, нежен; большие чахоточные глаза византийского бога и брови, точно сделанные из одних узких точек, были у него на лице египтянина..." Кроме того, Ка у Хлебникова беззаботен и остроумен, немного авантюрист, бесстрашный и... обидчивый одновременно. "Он был удобен, как непромокаемый плащ. Он учил, что есть слова, которыми можно видеть, слова-глаза и слова-руки, которыми можно делать..."
Этот Ка бдительно стоит на страже человека, выполняя только его волю:
"Ка было приказано вернуться и держать стражу.
Ка отдал честь, приложился к козырьку и исчез, серый и крылатый.
На следующее утро он доносил: "Просыпается: я на часах около" (винтовка блеснула за его плечами)".
Соответствующая экипировка: "Растроганные Ка отошли в сторону и молча утирали слезы. На них были походные сапоги, лосиные штаны. Они плакали. Ка от имени своих друзей передал мне поцелуй Аменофиса и поцеловал запахом пороха".
Ведь всеведающий Ка знает, что такое добро и зло на самом деле. И человеку, не отрекшемуся от своего Ка, откроет истинную суть вещей, сделав человека неуязвимым для иллюзий и обмана: "Меня занимала длина волн добра и зла, я мечтал о двояковыпуклых чечевицах добра и зла, так как я знал, что темные греющие лучи совпадают с учением о зле, а холодные и светлые - с учением о добре".
Богиня Маат

"У меня был Ка..."

Так начинается повесть Велимира Хлебникова "Ка": "У меня был Ка; в дни Белого Китая Ева, с воздушного шара Андрэ сойдя в снега и слыша голос "иди!", оставив в эскимосских снегах следы босых ног, - надейтесь! - удивилась бы, услышав это слово. Но народ Маср знал его тысячи лет назад. И он не был неправ, когда делил душу на Ка, Ху и Ба. Ху и Ба - слава, добрая или худая, о человеке. А Ка - это тень души, ее двойник, посланник при тех людях, что снятся храпящему господину. Ему нет застав во времени; Ка ходит из снов в сны, пересекает время и достигает бронзы (бронзы времен)..."
Ка в египетской мифологии - один из элементов, составляющих человеческую сущность. Ка есть жизненная сила человека, а также его двойник, его второе "Я", рождающееся вместе с человеком и физически функционирующее с ним как при жизни (определяя его судьбу), так и после смерти.
Этот образ двойника человека, обладая способностью легко пересекать границы времени, делает повесть Хлебникова точкой схождения разных ситуаций и судеб (с главной привязкой к египетским богам), так что объемный звук земной жизни гулом раздается в небольшой повести.
"Ка был боек, миловиден, смугол, нежен; большие чахоточные глаза византийского бога и брови, точно сделанные из одних узких точек, были у него на лице египтянина..." Кроме того, Ка у Хлебникова беззаботен и остроумен, немного авантюрист, бесстрашный и... обидчивый одновременно. "Он был удобен, как непромокаемый плащ. Он учил, что есть слова, которыми можно видеть, слова-глаза и слова-руки, которыми можно делать..."
Этот Ка бдительно стоит на страже человека, выполняя только его волю:
"Ка было приказано вернуться и держать стражу.
Ка отдал честь, приложился к козырьку и исчез, серый и крылатый.
На следующее утро он доносил: "Просыпается: я на часах около" (винтовка блеснула за его плечами)".
Соответствующая экипировка: "Растроганные Ка отошли в сторону и молча утирали слезы. На них были походные сапоги, лосиные штаны. Они плакали. Ка от имени своих друзей передал мне поцелуй Аменофиса и поцеловал запахом пороха".
Ведь всеведающий Ка знает, что такое добро и зло на самом деле. И человеку, не отрекшемуся от своего Ка, откроет истинную суть вещей в этом якобы теплом мире, сделав человека неуязвимым для иллюзий и обмана: "Меня занимала длина волн добра и зла, я мечтал о двояковыпуклых чечевицах добра и зла, так как я знал, что темные греющие лучи совпадают с учением о зле, а холодные и светлые - с учением о добре".
Дождливая погода

Поклонение Атону

 




Атон в египетской мифологии - олицетворение солнечного диска. Расцвет культа Атона относится ко времени  Аменхотепа IV. В начале его правления Атон выступает как воплощение всех главных богов солнца - в гимне говорится: "Да живет Ра-Гарахути, ликующий на небосклоне своем, как Шу, который есть Атон". На шестом году своего царствования Аменхотеп IV объявил Атона единым богом всего Египта, запретив поклонение другим богам, а также изменил свое имя Аменхотеп - "Амон доволен"  на
Эхнатон - "Угодный Атону" или "Полезный Атону". Верховным жрецом Атона стал сам фараон, считавший себя его сыном. Атон изображался в виде солнечного диска с лучами, на концах которых помещались руки, держащие знак жизни "анх" - как символ того, что жизнь людям , животным и растениям дана Атоном. Считалось, что он (Атон) присутствует во всей природе, в каждом предмете и живом существе.
Но в символике архаических солярных мифов (главным персонажем которых является солнце) прослеживается представление  о множественности солнц, например, о черном солнце нижнего мира - что и находит отражение в поэтических образах вплоть до 20  в.


Поклонение Атону

img089



Черное солнце

Изображение 985



Голубое солнце

Изображение 246
Богиня Маат

Вода живая и...




 
        Вода живая и мертвая - с этим, видимо, связаны и представления в мировой мифологии о рыбе - как символе жизни или, напротив, символа нижнего мира, царства мертвых - для того, чтобы воскреснуть к новой жизни, нужно побывать в нем. В рамках смерти и воскрешения  можно рассматривать и историю библейского Ионы, проглоченного рыбой (ср. мотив героя, проглатываемого рыбой, в меланезийской сказке о  Камакаджаку, или в русской сказке, где Ивана проглатывает щука). Иногда рыба актуализирует образ водного чудовища, похищающего женщину и делающего ее своей женой. Таким же олицетворением смерти, тьмы, водного хаоса является и библейский Левиафан, изображаемый не только в виде дракона, но и в виде рыбы.

        В ареале распространения мифов и преданий о потопе и особенно на его периферии (Сирия, Палестина, малая Азия, Закавказье, Иран и др.) хорошо сохраняются следы "рыбной" мифологии и культа рыбы. древнейшее свидетельство тому - шумерский текст (т.н. "Дом рыбы"), представляющий собой монолог (видимо, божества), посвященный заботам о безопасной жизни рыб, для которой строится специальный дом; есть также сведения о храмовых бассейнах для рыб на Ближнем Востоке и в Закавказье. Шумерский бог Энки, согласно шумерской мифологии установивший порядок во вселенной, наделяет реки и озера рыбами и назначает бога, "любящего рыб", его имя остается нерасшифрованным. Так как у Энки есть свой корабль, то шумерская схема (бог воды на корабле, заботящийся о рыбе) оказывается трансформированным вариантом индийской схемы потопа: рыба заботится о первочеловеке. В локальных вариантах японского мифа о творении  бог луны Цукуеми по повелению Аматэрасу (богиня-солнце) спускается на землю, чтобы служить богине пищи Укэмоти: приветствуя бога луны, она поворачивает голову к морю, и из ее уст выскакивают различные рыбы, выступающие здесь уже как средство поддержания жизни. Вавилонский Эа, соответствующий шумерскому Энки, мог представляться в виде человека-рыбы. Эа приписывались не только мощь и мудрость, но и целительные способности; известны изображения "рыбообразного" Эа у постели больного ребенка.
        С рыбой связывается и тема умирающего и воскрешающего бога плодородия, которая прослеживается в афро-евразийском мифе о Иштари (Иштар) и ее соответствиях; идеографически один из основных центров культа Иштар  Ниневия обозначается как "дом рыбы".  В Китае, Индии и некоторых других ареалах рыба символизирует новое рождение; поэтому ее образ часто используется в похоронных ритуалах (ср. изображение рыбы в древнеегипетских захоронениях).


рыбы2 001