Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Древнегреческая поэтесса

Индустриальный мотив



Когда пришлось иметь дело с промышленным производством и высокоточными станками (например, плазменной обработки металла), вдруг обнаружилось, что в моем отношении к индустриальной области жизни присутствует поэтическая подоплека.
Этот поэтический взгляд формировался исподволь. Возможно, вдохновленный индустриальным ритмом поэзии русского футуризма. Или впечатлениями из детства, среди которых – прохладные цеха МТС, катарсис среди беспощадного пыльного зноя июльского мира.
А потом был Андрей Платонов с его рассказом “Родина электричества”, и одноименный фильм Ларисы Шепитько, залитый светом, казавшимся отраженным от прозы Платонова и усиленным белыми ангелоподобными силуэтами людей, занятых созидательным трудом. И кадры хроники 30-х годов прошлого века, зафиксировавшие эпоху индустриализации, на которых люди с открытыми лицами, что месили ногами цемент, возводили леса и делали кладку стен будущих заводов, становились символом победы человеческого вдохновения над косностью темного сознания.
В другом рассказе Андрея Платонова “индустриальной" тематики "Потомки солнца" прослеживается мысль, что русский “индустриальный мотив” не вступает в жестокое противоречие с природой, если под этим понимать окружающий мир. Это скорее человек, вооружившись точным знанием, призван победить природу в себе, отмобилизовав такие качества как дисциплина и воля: “Чем меньше природы среди людей, тем человек человечнее и имя его осмысленней”.
Отношение же к окружающему миру – не утилитарное или раболепное, но преобразующей любви: “Эта человеческая любовь к миру не есть чувство, а раскаленное сознание, видение недоделанного, мятущегося, бесцельного, нечеловеческого космоса. Человек любит не человеческое, противоречивое ему и делает его человеческим”.
По мысли Платонова, с победой человека в себе природного начала становится возможной реализация его давней мечты: “Нет больше катастроф, спазм и бешенства в природе. И нет в человеке горя, радости, восторга – есть тихий свет сознания. Человек теперь не живет, но сознает”. (А. Платонов “Потомки солнца”)




Эта роза из легированной стали, выполненная при запуске машины для плазменной резки металла, является образцом не очень качественного реза (с окалинами по краям), возможного при наличии каких-либо технических погрешностей в процессе плазменной обработки металла.
Качественный рез подобен лезвию бритвы, на стыках не допускающий каких-либо зазоров.
Но мне больше по душе - с окалинами, тогда у металла появляются художественные эффекты - дополнительная мерцающая красота.
Инфанта

"Пойду плясать..."



Пойду плясать,
Руки белые назад,
Голубые наперед,
Никто замуж не берет

Эти строчки непосредственно к Богу Шива отношения, казалось бы, не имеют. Но в приведенной выше частушке (взято у: ok_babushka.livejournal), рожденной на Вологодской земле, ощутимо присутствуют отголоски шиваизма.
Откуда бы на Вологодчине, родине Деда Мороза и где “резной палисад”, такой необычный по экспрессии образ, экзотичный и с потаенным смыслом?
В своем знаменитом труде “Поэтические воззрения славян на природу” Александр Афанасьев дает этому объяснение, причем источник танцующего образа с Вологодчины, восходящего якобы к Богу Шива, Афанасьев видит не в индуистской мифологии, а в гораздо более древних временах.
“Большая часть мифических представлений индоевропейских народов восходит к отдаленному времени ариев; выделяясь из общей массы родоначального племени и расселяясь по дальним землям, народы вместе с выработанным словом, уносили с собой и самые воззрения и верования. Отсюда понятно, почему предания, суеверия и обломки старины необходимо изучать сравнительно. Как отдельные выражения, так и целые сказания и самые обряды не везде испытывают одну судьбу: искаженные у одного народа, они иногда во всей свежести сберегаются у другого; разрозненные их части, уцелевшие в разных местах, будучи сведены вместе, очень часто поясняют друг друга и безо всякого усилия сливаются в одно целое” (А. Афанасьев, “Поэтические воззрения славян на природу”)
Так, совпадающие мифологические представления (или их отголоски) ушедших на далекий север народов и возникшие на индийской почве после выделения индусов из общеарийской семьи  (сказания о Боге Шива, Вишну и т.д.) имеют один источник – общеарийский.
“Постепенность, с которой разветвлялись индевропейские племена, … указывая на бОльшую или меньшую близость родства между различными народами и их языками, она в то же время может до известной степени руководить при решении вопроса об относительной давности народных сказаний: сформировались ли они на почве арийской, или в какой-нибудь главной племенной ветви, до разделения ее на новые отрасли, или, наконец, образовались в одной из этих последних?” (А. Афанасьев, там же)
Соответственно, если народное сказание сформировалось на арийской почве, то оно, согласно Афанасьеву, удерживает повсюду более или менее тождественные черты, не только в основе, но и в самой обстановке, как здесь, в частушке, многорукий танцующий образ совпадает с индуистским  образом Бога Шивы в одной из своих ипостасей. Причем две руки в частушке – голубые, как часто бывает на популярных изображениях этого бога в Индии, что связано с легендой: для получения напитка бессмертия боги взбивали океан, Шива же при этом проглотил страшный яд калакуту, который предполагает использовать для разрушения мира, чтобы создать новый, и стал… синего (голубого) цвета.
Тождественность мифологических образов вполне ожидаема у следующей выделенной арийской ветви: “Славяне прежде, нежели явились в истории как самобытное обособившееся племя, жили единою нераздельною жизнию с литовцами, славяно-литовское племя выделилось из общего потока германо-славяно-литовской народности, а эта последняя составляет особо отделившуюся ветвь ариев. Итак, хотя славяне и состоят в родстве со всеми индоевропейскими народами, но ближайшие кровные узы соединяют их с племенами немецкими и литовскими”. (А. Афанасьев, там же)
Что же есть первооснова мифологических образов?
“Свидетельства, сохраненные гимнами Вед, осветили запутанный лабиринт мифических представлений и дали путеводные нити, с помощью которых удалось проникнуть в его таинственные переходы”. (А. Афанасьев, там же)
В этой связи Афанасьев приводит цитату из исследования Макса Мюллера (немецкий и английский филолог, специалист по индологии и мифологии): “Так называемая индусская мифология имеет мало или вовсе не имеет значения для сравнительных исследований. Все сказания о Шиве, Вишну, Магадеве и пр. – позднего происхождения: они возникли уже на индийской почве (т.е. уже после выделения индусов из общеарийской семьи). Но между тем, … в Ведах сохранился целый мир первобытной, естественной и удобопонятной мифологии. Мифология Вед для сравнительной мифологии имеет то же самое значение, как санскрит – для сравнительной грамматики ”. (М. Мюллер)
Древнегреческая поэтесса

An den Knaben Elis




Георг Тракль (1887-1914) - австрийский поэт, сочетавший классические традиции немецкой литературы с поиском новых выразительных средств. Как и многие другие поэты и художники, открыв путь экспрессионизму, он лишь ненадолго был участником общего движения, став жертвой первой мировой войны (как поэт Эрнст Штадлер и художники Франц Марк и Август Маке).

Поэзия Тракля наполнена тишиной, прозрачностью, чистотой, светом - здесь он благодарный наследник Фридриха Гельдерлина. В этом красочном мире живут прекрасные и таинственные образы:
В голубом кристалле
Живет бледный человек, прижав щеку к своей звезде,
Или он склоняет голову в пурпурном сне./
In blauem Kristall
Wohnt der bleiche Mensch, die Wang’ an seine Sterne gelehnt;
Oder er neigt das Haupt in purpurnem Schlaf. ("Ruh und Schweigen")

Здесь в скалистых садах, среди голубых прохладных ручьев блуждает мальчик Элис, который ведает древними легендами и толкует полеты птиц:

Deine Lippen trinken die Kühle des blauen Felsenquelles.
Laβ, wenn deine Stirne leise blutet
Uralte Legenden
Und dunkle Deutung des Vogelflugs. ("An den Knaben Elis")

И в этом мире любовь обладает исцеляющей нежной силой:
Mancher auf der Wanderschaft
Kommt ans Tor auf dunklen Pfaden,
Seine Wunden, voller Gnade,
Pflegt der Liebe sanfte Kraft. ("De profundis")

Красота, принимая и человеческий облик, обладает действенной силой, устраняя противоречия жизни, – здесь Тракль продолжает традиции классической немецкой литературы, больше всего оглядываясь на творчество Гельдерлина, который в свою очередь отталкивался от принципов античности, которая была для него прообразом социальной, духовной и физической гармонии.

Но… времена меняются. И внезапно вздрагивает Элис от зловещего крика дрозда, предчувствуя грядущие несчастья;

Elis, wenn die Amsel im schwarzen Wald ruft,
Dieses ist dein Untergang./
Элис, когда дрозд прокричит в черном лесу,
Это твой конец. (An den Knaben Elis)

Мир тихой гармонии – хрупок и беззащитен, а покой и молчание становятся символом беззвучной гибели мира. И уже появляются любящие в каменных объятиях, мертвые сироты у стен сада, нерожденные потомки… И это тоже поэзия Тракля, которая создавалась не только его фантазией, но и собственным нерадостным опытом жизни, по словам немецкого писателя Стефана Хермлина, "его непригодной для жизни судьбой".


An den Knaben Elis/ Мальчику Элису - это имя (Elis) восходит к имени героя новеллы Эрнста Теодора Амадея Гофмана "Фалунские рудники" ("Die Bergwerke zu Falun"), в которой рассказана трагическая история юноши, зачарованного красотой подземного царства и погибающего в руднике в день своей свадьбы.


Wenn die schwarze Amsel ruft... - В христианской традиции черный дрозд символизирует силы зла и тьмы, грех, искушение.
Женщина с сосудами

К планете Торманс!




"К планете Торманс!" - так называется серия рисунков, возникших по прочтении фантастического романа Ивана Ефремова "Час быка".

По Ефремову, планета Торманс - планета несчастливой судьбы, куда переселилась часть бывших землян и куда отправляется экспедиция с Земли для установления контакта.

Планету Торманс мы видим глазами людей будущего, населяющих Землю, определяющим фактором в существовании которой после всевозможных катаклизмов стал "тихий свет сознания". Последняя цитата - из "футурологического" эссе Андрея Платонова "Потомки солнца".
Любимые цвета/ Гречанка

Странная сказка

Речь идет о новелле-сказке немецкого романтика Людвига Тика “Эльфы” (“Die Elfen”, 1811). В этой сказке девочка Мария, жительница цветущей долины, случайно попадает в царство эльфов, невидимое для мира людей, но оказывающее свое тайное влияние на него, что не совсем укладывается (или совсем не укладывается) в его логику, движимой дурно понятым прагматизмом.
Известный из народного предания сюжет о помощи этих существ добрым, отзывчивым и трудолюбивым людям в сказке Людвига Тика подвергается переосмыслению: эльфы воплощают скрытые силы природы – воду, огонь, сокровища земных недр. Все в природе находится в движении и обновлении, вспыхивая разными красками и структурируясь в немыслимые по своему разнообразию формы. Происходит вечное изменение элементов, соседствующих друг с другом и переходящих один в другой. Воды из источников эльфов, прокладывая свои пути под садами иных людей, делают эти сады благоухающими. Те же земли, что эльфы лишили своего покровительства, постепенно теряют свою жизненную энергию. Род и племя населяющих эти земли людей неопределенны, судьба их жалкая...
В мире эльфов ощущение гармонии снимает чувство времени, один день в этом царстве приравнивается к семи годам земной жизни: маленькая девочка вернулась в земной мир из своих странствий взрослой девушкой. Как вообще все немецкие романтики, чуткие к восприятию времени, Тик показывает зависимость чувства времени от интенсивности проживания жизни: если каждый миг жизни наполнен переживаниями, то время уплотняется до предела.По возвращении из царства эльфов тщеславный блеск мира людей, живущих по закону здравого смысла, меркнет в глазах Марии. Так, убранство графского дворца, поражавшее ее когда-то своим великолепием, вызывавшее прежде боязливую почтительность к хозяевам, вдруг лишается былой привлекательности: "…Когда она сравнивала обставленные дорогими вещами залы с чудесами и благородной красотой того, что она увидела у эльфов во время своего тайного пребывания, этот земной блеск показался ей тусклым, а существование людей внутри этих залов - убогим". Разум – не помощник мечте, он разрушает поэзию. Мерилом оценки мира для романтиков становится детское восприятие. Осознание того, что это восприятие уходит с возрастом, придает сказке грустные нотки: “Все думают, что я скоро стану разумной, ведь якобы имею все задатки для раннего развития. Да, это как с цветущими деревьями: как великолепна яблоня с набухшими розовыми бутонами! Дерево при этом становится таким величественным, так что каждый, кто это видит, думает, что далее произойдет нечто особенное; с появлением солнца бутоны раскрываются, превращаясь в приветливые цветы, но уже внутри цветов находится дурная сердцевина, которая потеснит яркий наряд и в конце концов сбросит на землю. Испуганный цветок, вырастая, больше не может ничем себе помочь – осенью он должен стать плодом”. Так рассуждает Эльфрида, дочь Марии, покровительница эльфов.
Царство эльфов тщательно охраняется от недоброго вторжения. В описании Людвига Тика эти часовые словно сошли с картин русских мирискусников: “Наверху стояли диковинные фигуры, с лицами, припудренными мельничной пылью, напоминавшими совиные белые головы; их облекали пальто из взлохмаченной шерсти, с многочисленными складками; стражи держали над собой раскрытые зонтики из невиданной перепончатой ткани; из-за их фигур, как продолжение старомодных одежд, топорщились летучие мыши, беспрестанно овевая и обмахивая их словно опахалами".
Те немногие, посвященные в тайну присутствия эльфов, подвергаются наказанию в случае ее разглашения, даже непреднамеренного, из добрых побуждений, что оказалось верным и для погибшей Марии. Но и земля, родина для посвященных, покидаемая в этом случае эльфами, неизбежно приходит в упадок: “Уже в этом году случился неурожай, лес погиб, источники высохли, а местность, прежде праздник для глаз проезжающих по ней, к осени обезлюдела и казалась голой: лишь изредка в этом песчаном море встречались жалкие островки поникшей зеленоватой травы. Фруктовые деревья исчезли, виноградники оказались заброшенными, и при взгляде на эту местность охватывала такая печаль, что граф не выдержал и в следующем году покинул с семьей свой дворец, который вскоре превратился в руины.
Каковы взаимоотношения реальности, подчиненной т.н. “здравому смыслу” и мира, организованного по иным законам, кто ответственен за сохранение красоты и жизни на земле, каковы последствия вторжения человека за пределы тайны – эти вопросы, возникающие при прочтении этой странной сказки, будут впоследствии затрагиваться в творчестве Людвига Тика постоянно. А новый нерадостный опыт человечества заставляет спустя два века взглянуть на проблему более пристально.
Женщина с сосудами

Весы золотые


Ахилл                                                                                                 Паллада



Зевс распростер, промыслитель, весы золотые; на них он
Бросил два жребия Смерти, в сон погружающей долгий:
Жребий один Ахиллеса, другой - Приамова сына.
Взял посредине и поднял: поникнул Гектора жребий,
Тяжкий к Аиду упал: Аполлон от него удалился.
Сыну ж Пелея с сияющим взором явилась Паллада,
Близко пришла и к нему провещала крылатые речи:
"Ныне,надеюсь, любимец богов, Ахиллес благородный,
Славу великую мы принесем на суда мирмидонян..."

Гомер "Илиада"

Перевод Н.И. Гнедича
Девушка и кленовый лист

Странная сказка





Речь идет о новелле-сказке немецкого романтика Людвига Тика “Эльфы” (“Die Elfen”, 1811). В ней девочка Мария, жительница цветущей долины, случайно попадает в царство эльфов, невидимое для мира людей, но оказывающее свое тайное влияние на этот мир, что не совсем укладывается (или совсем не укладывается) в его логику, движимой дурно понятым прагматизмом.
Известный из народного предания сюжет о помощи этих существ добрым, отзывчивым и трудолюбивым людям  в сказке Людвига Тика подвергается переосмыслению: эльфы воплощают скрытые силы природы – воду, огонь, сокровища земных недр. Все в природе находится в движении и обновлении, вспыхивая разными красками и структурируясь в немыслимые по своему разнообразию формы. Происходит вечное изменение элементов, соседствующих друг с другом и переходящих один в другой.
Воды из источников эльфов, прокладывая свои пути под садами иных людей, делают эти сады благоухающими. Те же земли, что эльфы лишили своего покровительства, чахнут и хиреют. Род и племя населяющих эти земли людей неопределенны, судьба их жалкая…
В мире эльфов ощущение гармонии снимает чувство времени, один день в этом царстве  приравнивается к семи годам земной жизни: маленькая девочка вернулась в земной мир  из своих странствий прекрасной девушкой. Как вообще все немецкие романтики, чуткие к восприятию времени, Тик показывает зависимость чувства времени от интенсивности проживания жизни: если каждый миг жизни наполнен переживаниями, то время уплотняется до предела.
По возвращении из царства эльфов тщеславный  блеск мира людей, живущих по закону здравого смысла, меркнет в глазах Марии. Так, убранство графского дворца, поражавшее ее когда-то  своим великолепием, вызывавшее прежде боязливую почтительность к хозяевам, вдруг лишается былой привлекательности: “…Когда она сравнивала эти обставленные дорогими вещами залы с чудесами и благородной красотой того, что она увидела у эльфов во время своего тайного пребывания, этот земной блеск показался ей тусклым, а существование людей внутри этих залов - убогим”.
Разум – не помощник мечте, он разрушает поэзию. Мерилом оценки мира для романтиков становится детское восприятие. Осознание того, что это восприятие уходит с возрастом, придает сказке грустные нотки: “Все думают, что я скоро стану разумной, ведь якобы имею все задатки для раннего развития. Да, это как с цветущими деревьями: как великолепна яблоня с набухшими красноватыми бутонами! Дерево при этом становится таким величественным, так что каждый, кто это видит, думает, что далее произойдет нечто особенное; с появлением солнца бутоны раскрываются, превращаясь в приветливые цветы, но уже внутри цветов находится дурная сердцевина, которая потеснит яркий наряд и в конце концов сбросит на землю. Испуганный цветок, вырастая, больше не может ничем себе помочь –  осенью он должен стать плодом”. Так рассуждает Эльфрида, дочь Марии, покровительница эльфов.
Царство эльфов тщательно охраняется от недоброго вторжения. В описании Людвига Тика эти часовые словно сошли с картин русских мирискусников: “Наверху стояли диковинные фигуры, с лицами, припудренными мельничной пылью, напоминавшими совиные белые головы; пальто из взлохмаченной шерсти, с многочисленными складками, облекали эти фигуры; стражи держали над собой раскрытые зонтики из невиданной перепончатой ткани; из-за их фигур, как продолжение старомодных одежд, топорщились летучие мыши, беспрестанно овевая и обмахивая их словно опахалами”.
Те немногие посвященные в тайну присутствия эльфов, подвергаются наказанию в случае ее разглашения, даже непреднамеренного, из добрых побуждений, что оказалось верным и для погибшей Марии. Но и земля, родина для этих посвященных, покидаемая в этом случае эльфами, неизбежно приходит в упадок: “Уже в этом году случился неурожай, лес погиб, источники высохли, а местность, прежде праздник для глаз проезжающих по ней, к осени обезлюдела и казалась голой: лишь изредко в этом песчаном море встречались жалкие островки поникшей зеленоватой травы. Фруктовые деревья исчезли, виноградники оказались заброшенными, и при взгляде на эту местность охватывала такая печаль, что граф не выдержал и в следующем году покинул с семьей свой дворец, который вскоре превратился в руины”.
Каковы взаимоотношения реальности, подчиненной т.н. “здравому смыслу” и мира, организованного по иным законам, кто ответственен за сохранение красоты и жизни на земле, каковы последствия вторжения человека за пределы тайны – эти вопросы, возникающие при прочтении этой странной сказки, будут впоследствии затрагиваться в творчестве Людвига Тика постоянно. А новый нерадостный опыт человечества заставляет спустя два века  взглянуть на проблему более пристально.
Богиня Маат

Наблюдательный пункт: наблюдение за наблюдающим за наблюдателями

В повести Фридриха Дюрренматта с вычурным названием "Поручение или о наблюдении за наблюдающим за наблюдателями" всего 24 фразы. Каждая из них представляет собой развитие и завершение какой-либо темы в составе отдельной главы. Эти разноликие темы, обрастая подробностями и философскими рассуждениями, сводятся к единому сюжету с печатью оригинального стиля Дюрренматта: нагромождение странных случайностей и невероятных совпадений, неправдоподобные сюрреалистические места действия, ошеломляющие сюжетные хитросплетения. Но захватывающий детективный сюжет на фоне абсурдности предлагаемых обстоятельств - лишь оболочка для сложной философской начинки. Реальной жизни, в которой господствует хаос и рушатся причинно-следственные связи, вполне соответствует немыслимая стилистика произведений Дюрренматта.
Одна из долгих фраз повести "О поручении..." представляет собой беседу между героиней повести, кинорежиссером Ф., известной своими документальными фильмами-портретами, и  остроумным чудаком, логиком Д.
По мысли Д., человек нуждается в наблюдении, в большей или меньшей степени: "Прблема, давно его, Д., волнующая: дело в том, что у него в доме, расположенном в горах, установлен зеркальный телескоп, громадная махина, которую он иногда нацеливает на некую скалу, откуда за ним наблюдают в бинокли какие-то люди, и что всякий раз, едва только те, кто следит за ним в свои бинокли, обнаруживают, что он сам наблюдает за ними в свой телескоп, сразу же убирают их, а это лишний раз подтверждает логический постулат, гласящий - наблюдающий немыслим без наблюдаемого, который сам становится наблюдающим, если является предметом чьего-либо наблюдения, - банальное логическое взаимодействие, однако, будучи транспонированным в действительность, оно обретает потенцию агрессивного свойства - наблюдающие за ним, вследствие того, что он - в свою очередь - наблюдает за ними в свой телескоп, чувствовали себя пойманными с поличными, разоблачение пробуждает стыд, стыд зачастую агрессию, иной из тех, кто исчезал, вернулся бы, убери он, Д., свой прибор, и стал бы швырять камнями в его дом, вообще-то , что происходило между теми, кто наблюдал за ним, и им, наблюдавшим за своими наблюдателями, характерно для нашего времени, - каждый чувствует, что наблюдаем каждым, и сам наблюдает за каждым, современный человек есть человек наблюдаемый..., кроме того человек, как никогда ранее, наблюдает за природой, а чтобы наблюдать за ней, он изобретает все более хитроумные приборы, вроде камер, телескопов, стереоскопов, радиотелескопов, микроскопов, синхротронов, спутников, космических зондов, компьютеров, все новые и новые объекты становятся предметами человеческого наблюдения, начиная от квазаров, отдаленных от нас на миллиарды световых лет, кончая мельчайшими частицами диаметром в одну биллионную миллиметра..., никогда прежде человек не наблюдал за природой с таким размахом; она стоит перед ним как бы нагая, лишенная всех своих тайн, похотливо, глумливо эксплуатируемая, поэтому ему, Д., порой кажется, что теперь и сама она наблюдает за наблюдающим ее человеком и начинает проявлять агрессивность; загрязненный воздух, отравленная почва, зараженные грунтовые воды, умирающие леса - это забастовка, сознательный отказ нейтрализовать действие ядовитых веществ; новые вирусы, землетрясения, засухи, наводнения, извержения вулканов, ураганы, смерчи и так далее, напротив, - меры защиты наблюдаемой природы от тех, кто за ней наблюдает, вроде того, как, например, его телескоп и камни, которыми бросались в его дом, - суть ответные меры против наблюдения..."
Как видно из рассуждений логика Д., в сообществе людей отношение к наблюдаемости не столь однозначно-неприемлемое как в мире природы. Наряду с некоторыми членами сообщества , проявляющими агрессивность, многие в то же время попадают в зависимость от наблюдающего ока. "Если бы за ним в его горном доме стали наблюдать все реже и реже, наконец так редко, что, направь он свой телескоп на тех, кого подозревал в том, что они наблюдают за ним со скалы, те в свои бинокли стали бы наблюдать не за ним, а уже за чем-нибудь другим, за карабкающимися по склонам сернами или альпинистами, такое ненаблюдаемое бытие со временем стало бы мучить его сильней, чем раньше мучило бытие наблюдаемое, он стал бы изнывать в тоске от того, что теперь никто не швыряет камнями в его теперь уже никем не наблюдаемый дом, он показался бы себе не достойным внимания, не достойным внимания - значит, лишенным уважения, лишенным уважения - значит, ничтожным, ничтожным - значит, никчемным, он... впал бы в безысходную депрессию, даже отказался бы, пожалуй, от своей и без того несложившейся академической карьеры, как от чего-то соершенно бессмысленного..."
Итак: человек нуждается в наблюдении, в большей или меньшей степени, настойчивое и неусыпное наблюдение подчеркивает его статус, связанный со ступенями в общественной иерархии или с чем-то иным, и зависимой от этого самооценки.
Логику Д. вторит еще один персонаж повести, коллега героини Ф. по цеху, кинооператор с многозначительным прозвищем "Полифем", полученного им из-за  кинокамеры, неотъемлемой его принадлежности, сросшейся с ним в единое целое, подобно глазу циклопа из гомеровской "Одиссеи" всматривающейся в окружающий мир. По мнению Полифема из повести Дюрренматта, даже бог, если он существует, - "это чистый  бог чистого наблюдения, лишенный возможности вмешиваться в эволюцию материи, выливающуюся в чистое ничто, когда распадаются даже протоны и по ходу распада зарождаются, а потом гибнут земля, растения, животные и люди, и только в том случае, если бог есть чистое наблюдение, он остается незапятнан своим творением... " Полифем  подчеркивает, что постулат о боге чистого наблюдения применим и к нему, кинооператору, "который тоже обязан лишь наблюдать, будь иначе, давно бы вогнал себе пулю в лоб, любое чувство вроде страха, любви, сострадания, гнева, отвращения, мести, вины не только замутняет чистое наблюдение, но и, куда хуже, - делает его невозможным, коль скоро оно окрашивается чувствами, в результате такого наблюдения по уши погрязнешь в болоте этого презренного мира, вместо того, чтобы, оторвавшись, воспарить над ним..."
Стрекот кинокамеры Полифема свидетельствует о его недремлющем присутствии, частью незримом, а часто явном: "Объективное постижение действительности  возможно только через съемочную камеру, лишь она одна способна остановить время и пространство, в которых переживаются чувства, а без камеры переживание улетучивается, ведь едва пережитое вмиг становится прошлым, а значит, не более чем воспоминанием, а всякое воспоминание - эрзац, фикция..."
Богиня Маат

"У меня был Ка..."

Так начинается повесть Велимира Хлебникова "Ка": "У меня был Ка; в дни Белого Китая Ева, с воздушного шара Андрэ сойдя в снега и слыша голос "иди!", оставив в эскимосских снегах следы босых ног, - надейтесь! - удивилась бы, услышав это слово. Но народ Маср знал его тысячи лет назад. И он не был неправ, когда делил душу на Ка, Ху и Ба. Ху и Ба - слава, добрая или худая, о человеке. А Ка - это тень души, ее двойник, посланник при тех людях, что снятся храпящему господину. Ему нет застав во времени; Ка ходит из снов в сны, пересекает время и достигает бронзы (бронзы времен)..."
Ка в египетской мифологии - один из элементов, составляющих человеческую сущность. Ка есть жизненная сила человека, а также его двойник, его второе "Я", рождающееся вместе с человеком и физически функционирующее с ним как при жизни (определяя его судьбу), так и после смерти.
Этот образ двойника человека, обладая способностью легко пересекать границы времени, делает повесть Хлебникова точкой схождения разных ситуаций и судеб (с главной привязкой к египетским богам), так что объемный звук земной жизни гулом раздается в небольшой повести.
"Ка был боек, миловиден, смугол, нежен; большие чахоточные глаза византийского бога и брови, точно сделанные из одних узких точек, были у него на лице египтянина..." Кроме того, Ка у Хлебникова беззаботен и остроумен, немного авантюрист, бесстрашный и... обидчивый одновременно. "Он был удобен, как непромокаемый плащ. Он учил, что есть слова, которыми можно видеть, слова-глаза и слова-руки, которыми можно делать..."
Этот Ка бдительно стоит на страже человека, выполняя только его волю:
"Ка было приказано вернуться и держать стражу.
Ка отдал честь, приложился к козырьку и исчез, серый и крылатый.
На следующее утро он доносил: "Просыпается: я на часах около" (винтовка блеснула за его плечами)".
Соответствующая экипировка: "Растроганные Ка отошли в сторону и молча утирали слезы. На них были походные сапоги, лосиные штаны. Они плакали. Ка от имени своих друзей передал мне поцелуй Аменофиса и поцеловал запахом пороха".
Ведь всеведающий Ка знает, что такое добро и зло на самом деле. И человеку, не отрекшемуся от своего Ка, откроет истинную суть вещей, сделав человека неуязвимым для иллюзий и обмана: "Меня занимала длина волн добра и зла, я мечтал о двояковыпуклых чечевицах добра и зла, так как я знал, что темные греющие лучи совпадают с учением о зле, а холодные и светлые - с учением о добре".