Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Древнегреческая поэтесса

Индустриальный мотив



Когда пришлось иметь дело с промышленным производством и высокоточными станками (например, плазменной обработки металла), вдруг обнаружилось, что в моем отношении к индустриальной области жизни присутствует поэтическая подоплека.
Этот поэтический взгляд формировался исподволь. Возможно, вдохновленный индустриальным ритмом поэзии русского футуризма. Или впечатлениями из детства, среди которых – прохладные цеха МТС, катарсис среди беспощадного пыльного зноя июльского мира.
А потом был Андрей Платонов с его рассказом “Родина электричества”, и одноименный фильм Ларисы Шепитько, залитый светом, казавшимся отраженным от прозы Платонова и усиленным белыми ангелоподобными силуэтами людей, занятых созидательным трудом. И кадры хроники 30-х годов прошлого века, зафиксировавшие эпоху индустриализации, на которых люди с открытыми лицами, что месили ногами цемент, возводили леса и делали кладку стен будущих заводов, становились символом победы человеческого вдохновения над косностью темного сознания.
В другом рассказе Андрея Платонова “индустриальной" тематики "Потомки солнца" прослеживается мысль, что русский “индустриальный мотив” не вступает в жестокое противоречие с природой, если под этим понимать окружающий мир. Это скорее человек, вооружившись точным знанием, призван победить природу в себе, отмобилизовав такие качества как дисциплина и воля: “Чем меньше природы среди людей, тем человек человечнее и имя его осмысленней”.
Отношение же к окружающему миру – не утилитарное или раболепное, но преобразующей любви: “Эта человеческая любовь к миру не есть чувство, а раскаленное сознание, видение недоделанного, мятущегося, бесцельного, нечеловеческого космоса. Человек любит не человеческое, противоречивое ему и делает его человеческим”.
По мысли Платонова, с победой человека в себе природного начала становится возможной реализация его давней мечты: “Нет больше катастроф, спазм и бешенства в природе. И нет в человеке горя, радости, восторга – есть тихий свет сознания. Человек теперь не живет, но сознает”. (А. Платонов “Потомки солнца”)




Эта роза из легированной стали, выполненная при запуске машины для плазменной резки металла, является образцом не очень качественного реза (с окалинами по краям), возможного при наличии каких-либо технических погрешностей в процессе плазменной обработки металла.
Качественный рез подобен лезвию бритвы, на стыках не допускающий каких-либо зазоров.
Но мне больше по душе - с окалинами, тогда у металла появляются художественные эффекты - дополнительная мерцающая красота.
Богиня Маат

О темнота!





Фраза, вынесенная в названия поста, из эссе Георга Тракля "Зимняя ночь" (Winternacht): "После полуночи покидаешь ты, глотнув пурпурного вина, темный район людей, красное пламя их очагов. О темнота!"

"Avanti!" - Вперед!

Из этого же эссе.
Das Mittelalter

О Туве Янссон и муми-троллях

Как известно, финско-шведская писательница Туве Янссон, автор знаменитой сказочной серии про муми-троллей, не только придумала эти образы, но и нарисовала их (являясь к тому же художником-иллюстратором по профессии), в соответствии с сюжетом встраивая в повествование.
Техника исполнения иллюстраций (тушь, перо) идеально подходили для передачи атмосферы динамичности разворачивающихся сказочных событий, открывая для читателя широкое поле для воображения и размышления: в сказках Туве Янссон присутствует и философский подтекст.
Знакомая почитательница таланта Туве Янссон решила украсить свое жилище образами муми-троллей, потому предложила добавить фон, так, чтобы дополнительное цветовое пятно органично смотрелось в интерьере, а  сказочные персонажи, отлученные от книжной графики, не чувствовали бы себя одиноко в пространстве чужеродной им стены.
Декоративное решение фона было подсказано уже имевшейся собственной работой – “Спящие крокодилы”.







Осень или спящие крокодилы
Девушка и кленовый лист

Объекты геометрии



Объекты геометрии:
Тополь и пышный платан.
Снизу же - ветер веселый
Лодке в попутчики дан.

И тишина осторожная,
Где счастливо одиночество,
Вскипает, увидев в небе
Детской улыбки пророчество.

И все обретает форму:
Резких изгибов речных,
Знойной струящейся дымки,
Контуров птиц неземных,

Воображаемых молний,
Тех, что прервали покой
Мягко как парус дрожащих
Темных теней над водой.

Карл Кролов/ "Объекты геометрии"

Перевод: linalina20



ORTE DER GEOMETRIE

Karl Krolow

Orte der Geometrie:
Einzelne Pappel, Platane.
Und dahinter die Luft,
Schiffbar mit heiterem Kahne

In einer Stille, die braust.
Einsames Sich-Genügen
In einem Himmel aus Schaum,
Hell und mit kindlichen Zügen.

Alles wird faβlich und Form:
Kurve des Flüsses, Konturen
Flüchtender Vögel im Laub,
Diesige Hitze-Spuren,

Mundvoll Wind und Gefühl
Für blaue Blitze, die trafen
Körperschatten, die sanft
Schwankten wie Segel vorm Hafen.



Карл Кролов (1915, Ганновер - 1999, Дармштадт) относится к наиболее значительным лирикам своего поколения, оказавшего влияние на немецкую литературу не только своей поэзией, но и посредством теоретических сочинений и эссе, в которых он исследовал возможности современной поэзии, ее скрытый потенциал.
В ранней лирике Карла Кролова, при всей его внутренней связи с природой и интересе к злободневным вопросам современности, ощутимо влияние элегического тона Герга Тракля и метких, точных и вместе с тем таинственных и многозначительных картин природы, восходящих к Оскару Лёрке и Вильгельму Леману. При этом он формально придерживался традиций западноевропейской поэтической школы, в наставниках которой числились Лорка, Элюар, Бодлер, Малларме.
В поэтическом сборнике "Heimsuchung"/ "Испытание" (1948) уже прослеживается свойственный Карлу Кролову стиль. В этой поэзии военного и послевоенного времени, пронизанной печалью от ударов судьбы, постигших Германию, вызвавших смуту и неурядицы, возникают, разумеется, не умиротворенные картины мира, но руины - горькие и правдивые экспрессионистические ландшафты: "Wo bist du nun? Gestürzt in kalten Mond,/ Mit den Ruinen in das Nichts gefahren,/ Gespenst du..." ("Где ты теперь?/ Опрокинутая в холодную луну,/ Ушедшая в никуда с руинами,/ Ты словно привидение... ") - так начинается стихотворение-посвящение Германии ("An Deutschland").
В сборнике стихов "Unsichtbare Hände"/ "Невидимые руки" (1962) становятся очевидными элементы, из которых складывается поэтическое своеобразие Карла Кролова: лаконичная виртуозность и изящество, сопровождаемые меланхолией, отстраненностью и нотками утонченного пессимизма, что и впредь станет "визитной карточкой" поэтического стиля и видения Карла Кролова.
Для более поздней поэзии характерно пристрастие поэта к отсутствию рифмы: белый стих становится наиболее подходящей формой для выражения абстрактной метафорики.


Хуго Фридрих, известный переводчик и теоретик литературы и искусства, написал о творчестве Карла Кролова следующее:

"Лирическая поэзия Карла Кролова завораживает не только тем, что является настоящей поэзией, но и тем, что в ней слышен насыщенный богатыми тембрами голос современной лирики - с ее свободой и замкнутостью, с ее экспериментами и находками, лирики, берущей начало от Рембо и продолженной немецкими экспрессионистами и французскими сюрреалистами, обнаружившей после второй мировой войны известную изысканность, где-то успокоившейся - и даже ставшей классикой. Многое в стихах Кролова оказывает воздействие  посредством технической составляющей, в которой слово, образ и размер стиха одновременно являются симптомами того способа видения, благодаря которому происходит эффект отчуждения хорошо знакомого и его трансформация - подобно видению художника, дистанцирующегося от изображаемых им предметов."

"Для лирики Карла Кролова не свойственны чувства, скорее, это лирика визуального воображения и комбинирующихся ощущений, внезапно подсказанных самим языком. Он обнаруживает неизвестные прежде гальванические поля в словах, экспериментирует парой слов, как музыкант - несколькими тонами, чтобы установить, какой волшебный аккорд они могут вызвать. Или устрашающий диссонанс. "

                                                                                                             
Das Mittelalter

Офелия



В мировой поэзии, рожденной на рубеже XX-го века, вдруг проявляется внимание к несчастной жертве любви - Офелии (А. Рембо "Офелия", Г. Гейм "Офелия", Б. Брехт "Об утонувшей девушке"). Символом нового времени становится не рассуждающий Гамлет, а невинная девушка-невеста, сметенная судьбой.
Но темная тень этой незаметной жертвы словно покрывает большие города скорбным пророчеством. Поэтам не дает покоя причина ее гибели, причина, которая залегает глубже формальной и общеизвестной.
По "версии" Артюра Рембо это таинственный зов природы:

Офелия, белей и лучезарней снега,
Ты юной умерла, унесена рекой:
Не потому ль, что ветр норвежских гор с разбега
О терпкой вольности шептаться стал с тобой?...
(А. Рембо "Офелия", перевод Б. Лившица)


Ему вторит и немецкий поэт-экспрессионист Георг Гейм (Georg Heym "Ophelia"), описывая эскорт Офелии, плывущий по реке сквозь девственный тенистый лес, там: испуганные ветром летучие мыши с намокшими крыльями - словно ночное облако, водяные крысы, запутавшиеся в волосах Офелии, юркнувший по груди длинный белый угорь и светлячок, сияющий во лбу. И ива, как у Рембо ("Плакучая над ней рыдает молча ива,/ К мечтательному лбу склоняется тростник"), прощается с Офелией Георга Гейма: "Und eine Weide weint/ Das Laub auf sie und ihre stumme Qual" ("Листвой оплакивает ива ее немую боль"):


В прибрежном тростнике ветра, витая,
Мышей летучих прогоняют прочь.
Но крылья распахнув, они взлетают
И дымом темным стелются как ночь.


Холодный угорь тучкою ночною
Скользнув на грудь, ушел на дно реки,
Сверчок во лбу мелькнул, а ивы над водою
Склонившись, плачут от твоей немой тоски.
(Перевод: linalina20)


И дальше, в красном полуденном зное, скользит Офелия по тихому миру полей среди уснувших желтых ветров:


Зерно, посевы, красный пот, жара.
И желтый ветер в поле засыпает,
Она как птица свой покой найти мечтает
Под белым саваном лебяжьего крыла.
(Перевод: linalina20)


Не задерживаясь, проплывает эта траурная процессия мимо блеска шумных городов. Нервный вскрик ("Vorbei! Vorbei!"/ "Мимо! Мимо!") в контексте стихотворения звучит как: "Прочь! Прочь!" Город для поэтов-экспрессионистов (особенно у Гейма) является олицетворением мертвой механики каждодневности. Это - могущественный тиран с тяжелым черным лбом, молох, вокруг которого толпятся коленопреклоненные черные же слуги. Здесь над речным потоком протянулись тяжелым бременем мосты, подобно грубым цепям пытаясь удержать его живое движение:


Тиран надменный с черным злобным лбом,
Жестокий молох с множеством рабов,
Сковал потоки сводами мостов
О город, тяжких снов холодный дом.
(Перевод: linalina20)


Здесь жестким контрастом естественной для Офелии водной стихии (даже руки ее, захваченные потоком, подобны плавникам) - образ заката в городе, где он угрожающе зависает в наглухо закрытых окнах, и кран с огромной стрелою на этом фоне - как символ цивилизации - усиливает чувство ужаса и незащищенности человека:


Визг машин, городские кричащие звуки
Колокольных ударов пронзающий ад.
Смотрят окна слепые на мутный закат
И на кран, простирающий к вечности руки.
(Перевод: linalina20)


Противопоставленная этому тирану, смерть Офелии "в природе" кажется пронизанной светом. А река, принявшая утопленницу, становится у Георга Гейма рекой времени.


Вниз по реке времени уходит Офелия в вечность, отсветом которой - полыхающий вдали горизонт:


Все дальше в гавань зимнюю маня
Ее уносит времени поток,
Сквозь вечность, отмеряющую срок
На горизонте вспышками огня.
(Перевод: linalina20)


Полный текст перевода "Офелии" Георга Гейма в сообществе 100_let_express
(см. страницу профиля: http://irina-max-usa.livejournal.com)
.
   
Das Mittelalter

К вопросам языкознания, разговор по-турецки и "сидябляка"


Чай пили,
В ложки били,
По-турецки говорили:
“Чапи чарапи
Чарапи чапи чапи”

В этом детском стихотворении, родившемся, возможно, из впечатлений о разговоре на турецком языке в мире взрослых, проявилось явление, которое в языкознании получило название “пситтацизм”.

Термин “пситтацизм” произошел от греческого “psittakos” (попугай) и обозначает:
механическое повторение слов без понимания их содержания;
манера употреблять непонятные слова, выражения, особенно иностранные.

Пситтацизм встречается  не только  в бытовом шуточном контексте, но может употребляться  как сознательный прием в художественной литературе, для создания эмоционального фона со своими задачами.

Так, к пситтацизму неоднократно обращается Лев Толстой в романе “Война и мир”, подчеркивая фактор “просто человеческого”, связующего элемента для всех людей, которые в предложенных историей обстоятельствах оказываются врагами.

Qui eut le triple talent,
De boire, de battre,
Et d ‘être un vert galant…

- А ведь тоже складно. Ну, ну, Залетаев!..

- Кю… - с усилием выговорил Залетаев. – Кьююю – ю… - вытянул он, старательно оттопырив губы, - летриптала, де бу де ба и детравагала, - пропел он…

… Радостные улыбки стояли на всех лицах молодых солдат, смотревших на Мореля. Старые солдаты, считавшие неприличным заниматься такими пустяками, лежали с другой стороны костра, но изредка, приподнимаясь на локте, с улыбкой взглядывали на Мореля.

- Тоже люди, - сказал один из них, заворачиваясь в шинели. – И полынь на своем корню растет.

Он (Морель), видимо, захмелев, обнявши рукой солдата, сидевшего подле него, пел хриплым, прерывающимся голосом французскую песню…

- Ну-ка, ну-ка, научи как? Я живо перейму. Как?.. – говорил шутник песенник, которого обнимал Морель.

Vive Henri Quatre,
Vive ce roi vaillant. – пропел Морель, подмигивая глазом.
Ce diable  à quatre…

- Виварика! Виф серувару! Сидябляка… -  повторил солдат, взмахнув рукой и действительно уловив напев…
Л. Толстой, “Война и мир”

В этих приведенных выше диалогах с элементами пситтацизма наблюдаем вдруг проявившуюся симпатию к французу.

Психология войны предполагает “расчеловечивание” врага, но внезапно возникшая симпатия к врагу нарушает эту логику.

И здесь, у Толстого, пситтацизм дает возможность этой симпатии проявиться, в непростой ситуации, насколько это возможно в условиях военного времени и жестко очерченного армейского устава.



Турчанка
Амазонка

Мартовский снег





СНЕГ

Снег – это с нежностью сделанный бисер:
Падает с выси – рождается в выси,
Снег – это сахар нездешнего пира,
Стрелки часов, что покрыли полмира…
Снег - это стружки холодных объятий,
Хрупкой снегурки в сверкающем платье,
Снег - это сверху стекающий мед,
Тайна земли –или тайна высот…
Снег - это стульчики фей или эльфов,
Мелкие судна на бреющем дрейфе,
Снег - это камень, душой оброненный,
Путь налегке к объясненьям влюбленных.
Снег - это спелые споры растений,
Разом меняющие настроенье,
Снег - это вечности частые вздохи,
Калька высот на границах эпохи…
Снег - это слезы, застывшие в сны,
Снега аскеза – до поздней весны,
Снег - это скорость замедливший дождь,
Длинного берега тонкая дрожь.
Снег - это перепись древних столетий,
В медленном танце - дворцовые дети,
Колкие компасы мизерных зданий,
Данный высокому - птичий орнамент…
Временной близости вод и мороза -
Вещее слово и звездная проза…

Наталия Косполова

2020 г.
Женщина с сосудами

На острове Буяне...


Птица Сирин


Шамбала и Чаша Святого Грааля – две мистические точки на востоке и западе, привлекающие в зависимости от наклонностей и личных предпочтений жителей промежуточных северных равнин, как источники тайных знаний, целительной силы и энергии. Устремляются равнинные жители – кто на запад, а кто на восток, иногда погибая, словно мотыльки, обманутые ярким светом.
Увлеченные таинственными названиями, заранее уже внутренне, по разным причинам, снявшись с родных мест, они рвутся прочь… от  острова Буяна, раскинувшегося хотя и не в легкодоступной, но близи.
А остров Буян лежит себе в необъятной шири, самодостаточный. Пульсирует словно солнце, и словно лучи от солнца рождаются из его тела поэтические образы и чудодейственные заговоры.



Collapse )
Древнегреческая поэтесса

An den Knaben Elis




Георг Тракль (1887-1914) - австрийский поэт, сочетавший классические традиции немецкой литературы с поиском новых выразительных средств. Как и многие другие поэты и художники, открыв путь экспрессионизму, он лишь ненадолго был участником общего движения, став жертвой первой мировой войны (как поэт Эрнст Штадлер и художники Франц Марк и Август Маке).

Поэзия Тракля наполнена тишиной, прозрачностью, чистотой, светом - здесь он благодарный наследник Фридриха Гельдерлина. В этом красочном мире живут прекрасные и таинственные образы:
В голубом кристалле
Живет бледный человек, прижав щеку к своей звезде,
Или он склоняет голову в пурпурном сне./
In blauem Kristall
Wohnt der bleiche Mensch, die Wang’ an seine Sterne gelehnt;
Oder er neigt das Haupt in purpurnem Schlaf. ("Ruh und Schweigen")

Здесь в скалистых садах, среди голубых прохладных ручьев блуждает мальчик Элис, который ведает древними легендами и толкует полеты птиц:

Deine Lippen trinken die Kühle des blauen Felsenquelles.
Laβ, wenn deine Stirne leise blutet
Uralte Legenden
Und dunkle Deutung des Vogelflugs. ("An den Knaben Elis")

И в этом мире любовь обладает исцеляющей нежной силой:
Mancher auf der Wanderschaft
Kommt ans Tor auf dunklen Pfaden,
Seine Wunden, voller Gnade,
Pflegt der Liebe sanfte Kraft. ("De profundis")

Красота, принимая и человеческий облик, обладает действенной силой, устраняя противоречия жизни, – здесь Тракль продолжает традиции классической немецкой литературы, больше всего оглядываясь на творчество Гельдерлина, который в свою очередь отталкивался от принципов античности, которая была для него прообразом социальной, духовной и физической гармонии.

Но… времена меняются. И внезапно вздрагивает Элис от зловещего крика дрозда, предчувствуя грядущие несчастья;

Elis, wenn die Amsel im schwarzen Wald ruft,
Dieses ist dein Untergang./
Элис, когда дрозд прокричит в черном лесу,
Это твой конец. (An den Knaben Elis)

Мир тихой гармонии – хрупок и беззащитен, а покой и молчание становятся символом беззвучной гибели мира. И уже появляются любящие в каменных объятиях, мертвые сироты у стен сада, нерожденные потомки… И это тоже поэзия Тракля, которая создавалась не только его фантазией, но и собственным нерадостным опытом жизни, по словам немецкого писателя Стефана Хермлина, "его непригодной для жизни судьбой".


An den Knaben Elis/ Мальчику Элису - это имя (Elis) восходит к имени героя новеллы Эрнста Теодора Амадея Гофмана "Фалунские рудники" ("Die Bergwerke zu Falun"), в которой рассказана трагическая история юноши, зачарованного красотой подземного царства и погибающего в руднике в день своей свадьбы.


Wenn die schwarze Amsel ruft... - В христианской традиции черный дрозд символизирует силы зла и тьмы, грех, искушение.
Амазонка

Двенадцать

Статья Ивана Голля "Русская революционная лирика" ("Russische Revolutionslyrik", 1921) посвящена не вообще русской поэзии того периода, но поэме Блока "Двенадцать", в которой Ивану Голлю увиделось пророческое движение так любимой им первородной стихии.
По мнению сюрреалиста Ивана Голля (а большинству его произведений свойственна эстетика сюрреализма, хотя начинал он как экспрессионист), эта проснувшаяся стихия сметет существующую шкалу ценностей, как и правила, по которым эта шкала устанавливается, знаменуя собой начало, так же, как для теоретика экспрессионизма Казимира Эдшмида была пустота ("Пустота - это всегда начало, а в начале не было ничего, ни добра ни зла...").
Взор многих европейских поэтов того времени обращается на восток, а поэма Блока "Двенадцать" становится для Ивана Голля откровением, в ней он усматривает прозрение новой цивилизации, которой уступает место прежняя, помешанная на технике и молодости, радостно высасывающая эти силы молодости и равнодушно отвергающая зрелую душу, которая подобно дереву на краю ущелья пускает в никуда корни, не имея основанием влажную землю и вдали от яркого солнца.

"Европейская поэзия военного периода: судорожный анализ с претензией, рефлексирующая, но не спасающая, слишком целеполагающая, чтобы стать совершенно свободной. И только в России взорвалась бомба, приведенная в действие тяжелым сердцем. В красном мартовском воздухе, из стесненной груди и заскорузлых тел, вырвалось наружу настоящее чувство, прошедшее через очищающий огонь боевого крещения. Если бы русский восток ничего больше не создал, кроме этой дерзкой революционной лирики, в акте творения истек кровью, - этого было бы достаточно, чтобы возвестить о шагнувшем вверх и вперед человечестве - через догорающее в костре истории столетие".

"...Счастливые варвары, наследники древней крови!
Нам, европейцам, нужна вечная молодость. Мы закачиваем в наши кровеносные сосуды фальшивые лошадиные силы и украденные вольты, созданные напряжением бушующих облаков, рокот моторов и стук аппарата Морзе также заявляют о революции - но это не одно и то же, о русские братья, это не есть взмывшая ввысь поэзия, внутренняя сила которой - в изломах разбросанных скал, элегантности лассо и свисте, исторгнутым в ухмылку скривившимся ртом - первородная поэзия!" (Иван Голль "Русская революционная лирика", 1921)


Russische Revolutionslyrik

Vorbereitend, doch unerlöst, zu zielhaft, um ganz frei zu sein: Krampf, Forderung, Analyse war die europäische Dichtung der Kriegszeit. Erst in Russland explodierte die Bombe des schweren Herzens. In roter Märzluft, in Feuern gesäubertes Urgefühl schwang sich wieder aus der vehaltenen Brust, dem verknorpelten Leib des Menschen. Wenn bis heute der Osten, ausblutend seine Schöpfertat, nichts weiter produziert hätte als diese räuberische Revolutionslyrik: sie genügte, um über dem Scheiterhaufen verwesenden Jahrhunderts Signal aufwärtsschreitender Menschheit zu sein.

Männer, die die Zeiten Sibiriens, Offensiven, des Petrograder Hungers und der Befreiungsrevolver Lenins erlebt hatten: diesen Männern sind alte Säfte aus den Knochen geperlt. Barbarisch, mongolisch-asiatisch, stampft ein unentdecktes Geschlecht gegen den Westen versüßter Zivilisation. Dichtung ist Schrei aus blutiger Erdentiefe. Die Revolution eine tränenselige Mutter. Endlich, in heißer Liebe, eine Mutter! Ihre Söhne, die "Zwölf", marschieren.

Glückliche Barbaren ihr, Besitzer eines Ur-Bluts!
Wir Europäer brauchten verjüngte Natur. Wir pumpen in usere Adern falsche Pferdekräfte, aus den rasenden Wolken gestohlene Volts, Motore und Morseapparate knirschen Revolution - aber es ist nicht dasselbe, es sind nicht, o russische Brüder, geschwungene Poeme innerster Kraft, eure Kurven geschleuderten Felsblocks, Eleganz des Lassos, Pfiffe aus dem feixenden Mund - Urdichtung!

Iwan Goll

1921


ИВАН ГОЛЛЬ (1891, Saint Die', Франция - 1950, Париж), поэт и теоретик, начал свою творческую деятельность как экспрессионист, поставив во главу угла следующие требования к поэзии: "свет, правда, идея, любовь, духовность" ("Воззвание к искусству", 1917). И далее, в качестве редактора журнала "Surrealisme" (1924) способствовал развитию сюрреализма во Франции.
Его произведения, написанные на немецком и французском языках (некоторые также на английском), отличаются - при всей перегруженности метафорикой - богатым образным языком, обилием тонких нюансов и даром провидения скрытых в окружающем мире процессов и явлений.



Иллюстрация В.Н. Масютина к поэме А. Блока "Двенадцать".
Книгоиздательство "Нева", Берлин, 1921.