July 30th, 2012

Любимые цвета/ Гречанка

Панамский канал

Первый вариант эссе Ивана Голля "Панамский канал" был опубликован в 1912 г.   В этом же году, немного раньше,  вышел в свет сборник его стихов "Народные песни Лотарингии" (под псевдонимом Иван Лацанг), что свидетельствовало о том, что вхождение в литературу происходило под знаком его родины,  где он провел свое детство и в 1910 г. закончил лицей в Меце, а также о том, что избранный им лирический жанр сформировался в духе традиций народного поэтического творчества. Но написанное в этом же году эссе "Панамский канал" (на немецком языке) ознаменовало переход поэта из замкнутого, скованного традициями мира в мир большой поэзии, из прошлого в настоящее,  от традиционной песенной строфы к лирико-эпической поэзии, приобретающей вселенский размах в желании осмыслить вечные истины; несущей конструкцией при этом становится свободный стих.
Сами по себе новости из далекой среднеамериканской зоны  строительства канала вызывали у поэта меньший интерес по сравнению с техническими достижениями. Для него строительство канала имело в большей степени символическое значение, а именно как экспериментальная площадка для грядущего человеческого братства. За два года перед тем, как  каналу нашли выгодное применение с точки зрения извлечения прибыли, в  своем эссе,   предвосхищая события, Иван Голль воспевает "торжество" строителей канала. Вселенская любовь, охватившая их, упраздняет то, что разделяло строителей в их изнурительной работе, призванной преодолеть слепые силы природы, а это: противоречия между расами и социальным статусом, языковые барьеры. Все становятся "братьями". Но в более поздней редакции 1918 г. уже слышны пессимистические и печальные нотки.
Поэзия Голля рождается духовностью и избыточным чувством жизни, свойственного экспрессионизму,  что после годов засилья утонченного импрессионистического искусства,  занимавшегося в большой степени исследованием чувственных нюансов душевной организации,  означало переход искусства в сферу решения глобальных задач, связанных с человеком и человечеством. Отныне в словарном составе поэзии Ивана Голля   опорными пунктами  слова - "любовь" и "братство".

                                                                                                                    Клаус  Шубман




 ИВАН  ГОЛЛЬ


ПАНАМСКИЙ  КАНАЛ

(2-ая редакция, 1918 г.)

                                                                                  I
Еще шумели девственные леса посреди омывающих их морей.
Золотыми зубцами врезались в их плоть морские  заливы и бухты. 
Несокрушимые скалы содрогались, срывая тягучие молоты водопадов.
Деревья  набухали ближе к чувственному полдню; их кроны украшали красные пятна цветов страсти.
Болиголов шипел и пенился, раскачиваясь на высоком стебле.
В сумрачных зарослях подобно фонарям мелькали зеленые и голубые попугаи.
В глубине густых кустарников рыл землю носорог.
Ему навстречу, со стороны реки, вышел тигр; братский жест.
Огненной каруселью кружилось солнце на золотом небе.
Ничто не нарушало вечный круговорот жизни, которая в тысячный раз повторяла себя.
Здесь тленом казалась сама смерть: свет новой жизни загорался с удвоенной силой.

Люди еще были разобщены ценностями старой эпохи.

                                                                                   II

Но вот появились рабочие команды, стекаясь длинными и медленными потоками.
Переселенцы и изгнанники, познавшие борьбу и лишения.
Мучительно задыхаясь, пришли люди и ударили в гулкий колокол металла.
С проклятиями поднятые руки гневно сорвали небо на голые плечи.
Их кровь запекалась потною глыбой.
Сколько несчастных детей, сколько полных страхов ночей было
затрачено на обретение этого дня.
Подобно факелам вздымались вверх кулаки.
Лица, искореженные криком. Взломанные долотом тела.
Это была работа. Это была беда. Это была ненависть.
Так извивались когда-то испанцы у пыточного столба.
Так корчились когда-то коленопреклоненные негры,
срывая обжигающие их тела узлы веревок.
Но это были современные рабочие.
Это были святые и страдающие пролетарии.
Они равнодушно ютились в бараках и хлипких реечных домах.
Окруженные запахом жареной рыбы и водки.
И кладбище напоминали сомкнувшиеся деревянные кровати, похожие на гробы.
В воскресные дни тосковала гармоника об Италии или Кейптауне.
Вдруг всхлипывало иное страдающее сердце,
обнаруживая общую тайную тоску.
Их грубые ноги робко танцевали в едином ритме.
Так они хотели приласкать землю, которая утром
вскрикнет под ударами топора.

И снова день работы, похожий на сотню других.

                                                                              III

Чахла земля от их преобразующей воли.
Каньоны набухали одержимостью красной лихорадки.
И облака москитов клубились вокруг солнца.
Больше не шумели деревья. Звезды цветов погасли в  глиняном аду.
И ни одна птица не вспорхнула больше в забытое небо.
Все стало болью. Щебнем и серой. Все обратилось в вопли и брань.
Судорожно вздрагивала грудь холма, повинуясь власти динамита.
Слышался волчий вой сирен из зияющих ущелий.
Новые озера выливались из-под царапающих пальцев кранов и экскаваторов.
Люди умирали на этом бесконечном кладбище, от одной и той же муки.
У мужчин вырывался бешеный крик, обращенный к богу.
Золотые колонны тел взмывали вверх в лучах палящего солнца.
Женщины исторгали из себя жалких и бледных детей,
будто хотели наказать землю, увеличивая число несчастий.
Со всех уголков земли прибыли они для несения рабской службы.
Ставшие отчаянными от голода - мечтатели с берегов золотых рек.
Они были здесь искренними и честными, еще надеясь на милость судьбы,
темные невежды и преступники,  глубоко в несчастье закапывая свой позор.
Эта работа была только предлогом. Каждый из них носил в своем сердце
память о двадцати ожесточенных поколениях, ждавших его мести.
Этот хотел придушить в своей крови мать-проститутку...

В крик обращалась борьба с немилосердною к ним землею.

                                                                                 IV
 
Они ничего не знали о Панамском канале.
О вселенском братстве. О великой силе любви.
Они ничего не знали об освобождении океанов и человечества.
И ничего о сиянии мятежного духа.
Иной из них видел только осушенное болото.
Или сожженный лес и вдруг закипевшее озеро.
Или горы, пылью опускавшиеся на колени.
Так как же они могут поверить в величие человеческих дел!
Не заметив появления колыбели нового моря из-под собственных рук.
И вот однажды распахнулись шлюзы, готовые взмыть вверх как крылья ангелов.
И земля не застонала от боли.
Спокойная, она лежала с открытой грудью,  скованная волей человека.
По лестнице океана спускались белые суда. Тысячи братских судов из разных портов.
Иные с поющими парусами. Иные с дымящейся трубой.
Беспокойно трепетали флаги как крылья пойманных птиц.
Шумел новый лес. Лес стройных и аскетичных мачт.
Завивались в сеть другие лианы - из тросов и канатов.
В святом поцелуе замерли Тихий океан и буйный Атлантический -
на свадьбе белокурого востока и западной вечерней звезды.
Удивленное человечество остановилось в центре земли.
Ликовали бурлящие города. Ликовали рассыпавшиеся пустыни и пылающие ледники.
Разворачивались интернациональные эскадры. Играли голубые матросские оркестры.
В радостном ветре развевались знамена всех стран.
Отупляющая своей тяжестью работа была забыта. Кирпичные бараки снесены.
Напоминанием - одинокая лопата, впившаяся в землю.
Над черными рабочими командами также сомкнулись на миг волны свободы -
и они были один день с  человечеством.
Но следующий день грозил обернуться  новой бедой.
Торговые суда, груженые тяжелым зерном и оливковым маслом,
отчаливали от  берега, оставляя их наедине со своею нуждою.
И этот день - начало грядущих несчастий и ненависти.
Другие шефы собирают команду.
И новые рабы проклинают свою горькую судьбу.

И вновь задыхается человечество в борьбе со старой землею.