May 4th, 2012

Das Mittelalter

Георг Тракль: весна души чужого на земле

                                          


ГЕОРГ ТРАКЛЬ (1887-1914) - крупнейший австрийский поэт, значение которого выходит далеко за пределы экспрессионизма. Три года был учеником аптекаря в Зальцбурге (где и родился), потом изучал фармакологию в Вене. В августе 1914 г. был мобилизован санитаром на фронт. Георг Тракль покончил жизнь самоубийством в краковском  военном госпитале, где он оказался в результате психического потрясения от ужасов войны, в том числе и от картины расправы над местными жителями в польском городке Гродеке со стороны военных.
Поэзия Тракля рождалась его опытом, его "непригодной для жизни" судьбой. Он жил, будто загнанный в угол своим одиночеством, своей целомудренностью, своими страстями, жил, не вписываясь в окружающий мир и с трудом входя с ним в контакты. Но нарисованное в его поэзии словно отторгнуто и от него самого - представлено как вневременное состояние мира. Неоднократно заходит тут речь  о хлебе и о вине (не без памяти о так и названной элегии Гельдерлина), о водной глади, челне, о "шагающем звере" ("Fruhling der Seele" /"Весна души"). И из другого ряда - о красных деньгах, о смерти юродивого, о выжженных коричневых виноградниках. В каждой из этих вечных картин и образов, как в каждом слове его стихов, - груз многозначной содержательности.
Например, образ сына бога Пана ("Psalm"). Как известно, античная мифология нигде не упоминает о существовании сына бога Пана. Зато о "миловидном  сыне Пана" говорится в стихотворении А. Рембо "Античность", которое было Траклю известно. То обстоятельство, что сын пастушьего бога становится землекопом и спит у края пышущего жаром асфальта ("Psalm"), указывает на угасание жизненных сил в современном мире.
В стихотворении "Grodek" картина войны и прозрачного осеннего мира завершается фразой: "Die heisse Flamme des Geistes nahrt heute ein gewaltiger Schmerz, Die ungebornen Enkel"/ "Горячее пламя духа питается отныне страшной болью, Нерожденные внуки". Здесь речь идет не о внуках, которые не будут рождены, потому что не могут быть зачаты, но о внуках, которые родятся, уже сегодня "вскормленные болью". Внуки будут рождены, но останутся "нерожденными", так как не смогут осуществиться и стать тем, к чему они предназначены.
Звери в поэзии Тракля являются носителями бессознательной жизни. Они могут воплощать безудержность страсти и аффекта (волк), но и незамутненное спокойствие душевных глубин ("кроткий зверь", "голубая птица"). "Летящие птицы" заставляют забыть о неуютности "дома"  и уносят мысль в далекие края - "в страны, далекие и прекрасные"...Но время от времени возникающий образ "дрозда, зовущего в черном лесу" - в духе христианской традиции - символизирует силы зла и тьмы, грех, искушение.
Растения также заключают в себе определенные символические смыслы, например, мирт - вечнозеленое дерево, символ мира и любви, или роза - цветок богини любви.
Цвету в творчестве Тракля придается необычайно большое значение. В этой связи следует отметить одну особенность в употреблении цвета экспрессионистами. Краска воспринимается на их полотнах, в их прозе и в их стихах - как на рисунках детей, в качестве чего-то более первичного, чем форма, опережающего ее возникновение. В поэзии экспрессионизма цвет часто заменяет описание предмета; он существует как будто до понятий, в то время, когда они еще не родились.
Серый встречается сравнительно редко и преимущественно сопутствует беде и несчастьям; белый же, напротив, используется часто, это цвет высшей силы, наводящей страх на сознание, смывающей с мертвых последние следы чувственной жизни, в белом цвете предстает потусторонний мир неродившихся и умерших. Черный цвет у Тракля связан со смертью и разложением, а также с ощущением тоски и страха перед лицом грядущего несчастья. Синий (голубой) цвет наиболее часто встречается в поэзии Тракля. Это цвет вечности и божественного спокойствия, цвет первозданной чистоты и тихой тоски по совершенству. Синие у Тракля не только река и небо, но и брови Отца и глаза мальчика Элиса, отражающие "сон любящих", своими глубочайшими корнями значение этого цвета уходит к голубому цветку Новалиса и к сапфировому цветку Гермафродита -  символа целокупности души в герметической философии XVI - XVII вв.
Красный  цвет у Тракля сопутствует чувственной страсти и аффекту, а также всякому не контролируемому разумом желанию. В целом - это цвет инстинктов и неодухотворенной земной жизни.
Коричневый - это цвет земли и деревьев, осенней листвы и естественной жизни в природе.
Золотой цвет указывает на полноту бытия, божественное совершенство, гармонию и завершенность.
Розовый цвет ("розовый человек") - цвет нежной кожи, утренней зари и любовного томления. Но, в отличие от красного, розовому в поэзии Тракля сопутствует аспект дали, что сближает его с голубым цветом.
Ощущение страха и тревоги перед перед тайнами внешнего и внутреннего мира воплощает часто встречающийся в поэзии Тракля образ мальчика, который может иметь вполне конкретное имя - Элис ("An den Knaben Elis"/ "К Элису"). Это имя восходит к имени героя новеллы Эрнста Теодора Амадея Гофмана "Рудники в Фалуне", в которой рассказана трагическая история юноши, зачарованного красотой подземного царства и погибшего в руднике в день своей свадьбы.
Первую строчку стихотворения "Ruh und Schweigen" ("Покой и молчание") еще можно прочесть как поэтическое, образное описание осеннего вечера, когда солнце садится за лесом ("Hirten begruben die Sonne im kahlen Wald.../ "Пастухи хоронили солнце в голом лесу..."). Однако такое прочтение было бы поверхностным, хотя и согласно условной образности, распространенной в поэзии XIX в. В стихотворении сказано не о заходе, а, как и написано, о погребении солнца, о мире, где солнце хоронят. И хоронят его там, где уже раньше все умерло, - в облетевшем, голом лесу. Смерть и гибель надвигаются неотвратимо. И хоронят солнце те, кто призван пестовать, оберегать жизнь, - пастухи, пастыри...Метафора у Тракля обнимает весь мир, воссоздает его состояние. Сущность и суть выведены наружу, переданы зримо. В этом стихотворении происходит приблизительно то же, что у Осипа Мандельштама:"Человек умирает, песок остывает согретый, И вчерашнее солнце на черных носилках несут..." Здесь тоже говорится не о заходе солнца и не о смерти одного человека...Мандельштаму вообще ближе, чем другим нашим поэтам, тот род метафоричности, о котором идет речь.



                                            

                                               GEORG  TRAKL


FRUHLING DER SEELE

Aufschrei im Schlaf; durch schwarze Gassen sturzt der Wind,
Das Blau des Fruhlings winkt durch brechendes Geast,
Purpurner Nachttau und es erloschen rings die Sterne.
Grunlich dammert der Fluss, silbern die alten Alleen
Und die Turme der Stadt. O sanfte Trunkenheit
Im gleitenden Kahn und die dunklen Rufe der Amsel
In kindlichen Garten. Schon lichtet sich der rosige Flor.

Feierlich rauschen die Wasser. O die feuchten Schatten der Au,
Das schreitende Tier; Grunendes, Blutengezweig
Ruhrt die kristallene Stirne; schimmernder Schaukelkahn.
Leise tont die Sonne im Rosengewolk am Hugel.
Gross ist die Stille des Tannenwaldes, die ernsten Schatten am Fluss.

Reinheit! Reinheit! Wo sind die furchtbaren Pfade des Todes,
Des grauen steinernen Schweigens, die Felsen der Nacht
Und die friedlosen Schatten? Strahlender Sonnenabgrund.

Schwester, da ich dich fand an einsamer Lichtung
Des Waldes und Mittag war und gross das Schweigen des Tiers;
Weisse unter wilder Eiche, und es bluhte silbern der Dorn.
Gewaltiges Sterben und die singende Flamme im Herzen.

Dunkler umfliessen die Wasser die schonen Spiele der Fische.
Stunde der Trauer, schweigender Anblick der Sonne;
Es ist die Seele ein Fremdes auf Erden. Geistlich dammert
Blaue uber dem verhauenen Wald und es lautet
Lange eine dunkle Glocke im Dorf; friedlich Geleit.
Stille bluht die Myrthe uber den weissen Lidern des Toten.

Leise tonen die Wasser im sinkenden Nachmittag
Und es grunet dunkler die Wildnis am Ufer, Freude im rosigen Wind;
Der sanfte Gesang des Bruders am Abendhugel.




PSALM

2.Fassung
Karl Kraus zugeeignet

Es ist ein Licht, das der Wind ausgeloscht hat.
Es ist ein Heidekrug, den am Nachmittag ein Betrunkener verlasst.
Es ist ein Weinberg, verbrannt und schwarz mit Lochern voll Spinnen.
Es ist ein Raum, den sie mit Milch getuncht haben.
Der Wahnsinnige ist gestorben. Es ist eine Insel der Sudsee,
Den Sonnengott zu empfangen. Man ruhrt die Trommeln.
Die Manner fuhren kriegerische Tanze auf.
Die Frauen wiegen die Huften in Schlinggewachsen und Feuerblumen,
Wenn das Meer singt. O unser verlorenes Paradies.


Die Nymphen haben die goldenen Walder verlassen.
Man begrabt den Fremden. Dann hebt ein Flimmerregen an.
Der Sohn des Pan erscheint in Gestalt eines Erdarbeiters,
Der den Mittag am gluhenden Asphalt verschlaft.
Es sind kleine Madchen in einem Hof in Kleidchen voll herzzerreissender
                                                                        Armut!
Es sind Zimmer, erfullt von Akkorden und Sonaten.
Es sind Schatten, die sich vor einem erblindeten Spiegel umarmen.
An den Fenstern des Spitals warmen sich Genesende.
Ein weisser Dampfer am Kanal tragt blutige Seuchen herauf.


Die fremde Schwester erscheint wieder in jemandes bosen Traumen.
Ruhend im Haselgebusch spielt sie mit seinen Sternen.
Der Student, vielleicht ein Doppelganger, schaut ihr lange vom Fenster
                                                                           nach.
Hinter ihm steht ein toter Bruder, oder er geht die alte Wendeltreppe
                                                                           herab.
Im Dunkel brauener Kastanien verblasst die Gestalt des jungen Novizen.
Der Garten ist im Abend. Im Kreuzgang flattern die Fledermause umher.
Die Kinder des Hausmeisters horen zu spielen auf und suchen das Gold
                                                                           des Himmels.
Endakkorde eines Qartetts. Die kleine Blinde lauft zitternd durch die Allee,
Und spater tastet ihr Schatten an kalten Mauern hin, umgeben von
                                                          Marchen und heiligen Legenden.


Es ist ein leeres Boot, das am Abend den schwarzen Kanal heruntertreibt.
In der Dusternis des alten Asyls verfallen menschliche Ruinen.
Die toten Waisen liegen an der Gartenmauer.
Aus grauen Zimmern treten Engel mit kotgefleckten Flugeln.
Wurmer tropfen von ihren vergilbten Lidern.
Der Platz vor der Kirche ist finster und schweigsam, wie in den Tagen
                                                                            der Kindheit.
 Auf  silbernen Sohlen gleiten fruhere Leben vorbei
Und die Schatten des Verdammten steigen zu den seufzenden Wassern
                                                                            nieder.
In seinem Grab spielt der weisse Magier mit seinen Schlangen.


Schweigsam uber der Schadelstatte offnen sich Gottes goldene Augen.




GRODEK

2.Fassung

Am Abend tonen die herbstlichen Walder
Von todlichen Waffen, die goldnen Ebenen
Und blauen Seen, daruber die Sonne
Dustrer hinrollt; umfangt die Nacht
Sterbende Krieger, die wilde Klage
Ihrer zerbrochenen Munder.
Doch stille sammelt im Weidengrund
Rotes Gewolk, darin ein zurnender Gott wohnt
Das vergossne Blut sich, mondne Kuhle;
Alle Strassen munden in schwarze Verwesung.
Unter goldnem Gezweig der Nacht und Sternen
Es schwankt der Schwester Schatten durch den schweigenden Hain,
Zu grussen die Geister der Helden, die blutenden Haupter;
Und leise tonen im Rohr die dunkeln Floten des Herbstes.
O stolzere Trauer! Ihr ehernen Altare
Die heisse Flamme des Geistes nahrt heute ein gewaltiger Schmerz,
Die ungebornen Enkel.




AN DEN KNABEN ELIS

Elis, wenn die Amsel im schwarzen Wald ruft,
Dieses ist dein Untergang.
Deine Lippen trinken die Kuhle des blauen Felsenquells.

Lass, wenn deine Stirne leise blutet
Uralte Legenden
Und dunkle Deutung des Vogelflugs.

Du aber gehst mit weichen Schritten in die Nacht,
Die voll purpurner Trauben hangt,
Und du regst die Arme schoner im Blau.

Ein Dornenbusch tont,
Wo deine mondenen Augen sind.
O, wie lange bist, Elis, du verstorben.

Dein Leib ist eine Hyazinthe,
In die ein Monch die wachsernen Finger taucht.
Eine schwarze Hohle ist unser Schweigen.

Daraus bisweilen ein sanftes Tier tritt
Und langsam die schweren Lider senkt.
Auf deine Schlafen tropft schwarzer Tau,

Das letzte Gold vefallener Sterne.




RUH UND SCHWEIGEN

Hirten begruben die Sonne im kahlen Wald.
Ein Fischer zog
In harenem Netz den Mond aus frierendem Weiher.

In blauem Kristall
Wohnt der bleiche Mensch, die Wang' an seine Sterne gelehnt;
Oder er neigt das Haupt in purpurnem Schlaf.

Doch immer ruhrt der schwarze Flug der Vogel
Den Schauenden, das Heilige blauer Blumen,
Denkt die nahe Stille Vergessenes, erloschene Engel.

Wieder nachtet die Stirne in mondenem Gestein;
Ein strahlender Jungling
Erscheint die Schwester in Herbst und schwarzer Verwesung.